Меч мертвых [= Знак Сокола ] - Андрей Константинов

Вышел вперёд Твердята Пенёк, встал против почётного хозяйского места. Сувор ревниво следил, как рядом с Твердятой одёргивает вышитую свиту толмач. Старый боярин тоже говорил по-датски, но плохо. Сувор говорил лучше – небось жизнь прожил не в Ладоге, а, можно сказать, с датчанами бок о бок. Однако, доведись ему вершить переговоры, он тоже взял бы толмача. Правда, в отличие от Пенька, не потому, что опасался бы не понять или не надеялся изложить свою мысль на чужом языке. Толмач – честь послу. И, что важно, – лишнее время подумать.

Умом Сувор был со всем этим согласен, только ревности умом не уймёшь. Хоть и числился боярин Твердислава Радонежича первейшей правой рукой, а не властен был ни посоветовать старинному сопернику, ни даже подсобить ему как толмач. И горько было от этого Сувору и тягостно на душе. И думалось, что, хоть и прозывается Рюрик «князем великим и светлым», но – «сущим под великим Вадимом», и оттого глядят на него и людей его, как на отроков безъязыких. А победу прошлогоднюю в кровавом бою кто добывал?!.

– Ты, Рагнар конунг, не только воинской доблестью славен, – между тем разносились под закопчёнными стропилами слова толмача. – Остроту твоего меча мы и сами много раз постигали, когда преломлялись тяжкие копья, а стрелы густо засеивали землю и море. Но известно нам и то, что ты приветлив с друзьями, щедр на серебро и охотно слушаешь добрые советы, управляя страной. Твой народ любит тебя, а соседние племена опасаются причинять селундцам беспокойство…

Сувор еле удержался, чтобы не поморщиться. Следовало бы сказать «мудрые советы», на худой конец – «толковые». А «добрые», это как понимать? Добрые – для кого?

Очаги на полу уже прогорели и не дымили, но воздух над ними дрожал, отчего временами казалось, будто вышивки на стенных занавесях вот-вот оживут. Рагнар Лодброк сидел на почётном месте у обращённой к югу стены, удобно расположившись на золототканой подушке. Как говорили, конунг велел эту подушку сделать из знамени, отобранного у повелителя франков. Собственное его знамя, тёмно-алое, с вышитым на нём вороном, покоилось рядом.

Рассказывали, будто это знамя своими руками выткала и украсила для вождя датчан его давно умершая супруга, мать Гуннхильд. Конунг был женат много раз. Одних спутниц у него отнимала судьба, других он сам отсылал, когда уходила любовь. Рассказывали также, будто мать Гуннхильд, как и дочь, была провидицей и даже сумела передать знамени часть своей силы – куда указывала чёрным крылом изображённая на нём птица, там и ждала конунга великая удача в бою.

– …Ныне же великий и светлый князь Вадим Военежич шлёт тебе, конунг, приветное слово и дому твоему желает урожая и мира на вечные времена…

Рагнар был стар. Старше седоголового Рюрика и подавно старше молодого Вадима. Сувор, однако, видел, как зорко блестели его глаза из-под белых бровей. Уж точно не упускал ни одного слова на своём северном языке, а может, и словенскую речь разумел. С него станется…

Подле Сувора сидел Рагнаров боярин – Хрольв ярл. Рулав, как его называли словене. Хрольв и Сувор были похожи. Оба понимали где что, когда доходило до сражения и охоты. Сувор вот уже второй вечер пировал с ярлом «в блюде», то есть сидя локтем к локтю, и скрепя сердце вынужден был признать, что датчанин ему, пожалуй, даже нравился. Если боярин ещё не перестал понимать в людях, от Хрольва можно было не ждать в спину копья. О прошлом годе сошлись ратиться в море Нево, у выхода в Устье, – и ратились честно, до победы и смерти. А вот теперь сели пировать и беседовать, и отчаянный Хрольв рад принимать вчерашних врагов как гостей.

Даже псы – его гладкошёрстный, вислоухий Дигральди, казавшийся Сувору голым, и Суворов мохнатый Волчок, – успели для начала подраться, а после обнюхаться и как бы договориться о том, что будут по необходимости друг друга терпеть. Теперь они вместе бродили под столами. Сувор время от времени обнаруживал у себя на коленях знакомую лобастую голову и неизменно встречал вопросительный взгляд карих глаз: всё в порядке, хозяин?.. Дигральди, прозванный так за обжорство, беспечно валялся под ногами у Хрольва, грызя кость.

– …Нам же, слам княжьим, велено спросить тебя, мудрый конунг: помнишь, сколько до немирья великого лодий ходило туда и назад по морю Варяжскому? – говорил Твердислав. – Как приезжали со своими товарами гости греческие, хазарские и из тех стран далее за хазарами, что вы называете Серкландом?

Рагнар, конечно, помнил. Сувор видел, как медленно кивнула серебряная голова. Старый викинг наверняка смекнул с первого слова, что ему собирались предложить мир, и ждал обычного в таких случаях торга. Сувор подумал о том, что вот тут ему, пожалуй, с Твердятушкой действительно не равняться. Этот – великомудрых речей мастер. И с юности таков был. Знал, к кому какими словами мосты мостить… какими строгое девичье сердечко растапливать…

– Хорошо говорит твой ярл, – сказал Сувору Хрольв. – Пожалуй что и замирится с Рагнаром, как хочет ваш конунг.

Сувор, чтобы не сглазить, коснулся рукой обушка ножа, которым отрезал себе рыбы, и на всякий случай ничего не стал говорить о возможности замирения. Но с похвалой Твердиславу согласился:

– Правда твоя. Красно говорит.

Хрольв засмеялся:

– Почему у вас в Гардарики принято так хвалить? Следует ли называть красивое красным?

Боярин слегка растерялся, ища слова для ответа, и, как всегда в таких случаях, сурово свёл брови.

– Вот ваши «красные девки», – беспечно продолжал Хрольв. – Так и видишь толстощёкую, краснолицую, загорелую и веснушчатую от солнца! Разве этого желает мужчина? Подобная внешность приличествует служанке, пасущей свиней, а не госпоже, чей муж рад облекать золотом её красоту. То ли дело наши «белоснежные девы», светлобровые, снежнорукие, в чуть заметном румянце… А на северных островах есть растение, до того белое, что равняют его с ресницами Бальдра, лучшего из Богов!

Сувор на это едва не ответил ему, что, по его наблюдениям, словенские девки ещё не были нежеланны ни для кого из датчан. А если и были, то, значит, у датчан глаза не на том месте приделаны. И вообще, вольно было Хрольву охаивать молодых ладожанок, коли господин Рюрик не допускал к городу ни единого датского корабля… А уж белобровые, с белыми поросячьими ресницами – тьфу!.. И кабы не пришлось Сувору пожалеть о столь резких словах, – но тут на него обратила ясные слепые глаза Гуннхильд, сидевшая по левую руку от мужа.

– Никто не хочет обидеть гардских женщин, ярл, – с улыбкой сказала она. – Не сердись. У нас принято шутить на пирах, поддразнивая и побуждая отвечать шуткой на шутку. Это всего лишь забава, веселящая храбрецов.

Хрольв обнял жену, притягивая к себе, и захохотал так, что оглянулись даже слушавшие Твердислава.

– Я как раз собирался поспорить с твоим супругом о красоте и достоинствах женщин, славная дочь конунга, – проговорил Сувор, подумав. – Но потом мне случилось посмотреть на тебя и на ту, что хранит твой покой в отсутствие мужа, и я понял, что ярла не переубедишь.

Ответ понравился. Хрольв сам придвинул Сувору блюдо с копчёной треской и подозвал слугу, веля налить «гардскому ярлу» ещё пива.